Путь на сайте

Перекличка (свидетельство участницы несанкционированной демонстрации 7 ноября 1991 года в Ленинграде)

 

Осенью 1991 года я вела дневник.

 

 «6 ноября, среда. В магазинах нашего района (Калининского) нет хлеба.

 

В продаже сахар (уже по 2 рэ), говяжьи кости на бульон. Огромная очередь за водкой.

 

Купила пышки в грузинском кооперативном ларьке, пури закончились.

 

Ельцин своим указом запретил КПСС на территории РСФСР.»

 

В Ленинграде, одном из самых благополучных в плане снабжения городов РСФСР, впервые после послевоенного времени в 1990 году были введены талоны: на чай, на сахар, на макароны, на мясо и мясные продукты (колбасу, тушенку), на муку, на водку, на сигареты, на мыло, на стиральный порошок... На яйца и крупы, кажется, тоже?.. (Если я что-то забыла — припишите, пожалуйста, в комментариях.)

Хлеб и еще некоторые продукты продавались без талонов... или должны были продаваться... потому что если до «августовского путча» отовариться самым необходимым можно было еще сравнительно легко, простояв в нескольких очередях, по нескольку минут в каждой, хотя перебои в торговле иногда случались, то с конца августа — начала сентября 1991...

 

 В последний раз в СССР твердые цены в государственных магазинах были установлены в «Павлов день» 2 апреля 1991 года.

Накануне премьер-министр Советского Союза Валентин Сергеевич Павлов объявил о предстоявшем повышении (в среднем, в 2,5 раза) цен на основные товары широкого потребления с переводом компенсаций на сберкнижки всем, имевшим вклады в сберкассах.

Доктор экономических наук Валентин Павлов предложил конкретную программу преобразования советской плановой экономики в рыночную «в рамках социализма» - что-то вроде китайской модели.

«Ленинградская Правда» - самая читаемая и лучшая из городских газет, начала предоставлять слово левой оппозиции, например, Движению коммунистической инициативы и Объединенному Фронту Трудящихся (ОФТ), сторонникам сохранения плановой экономики в СССР с некоторыми корректировками.

А «Смена», «Невское Время», «Вечерний Ленинград», «Час Пик» публиковали наперебой статьи о «свободном», саморегулирующемся рынке, расценивавшие почти любой контроль над ним со стороны государственных органов как «авторитаризм», «тоталитаризм» и даже «сталинизм». Среди авторов этих статей хватало, мягко говоря, некомпетентных дилетантов, не разбиравших в экономике ни уха, ни рыла, грубо нарушавших журналистскую этику и даже нормы правописания. Например, пропагандировалась ложь о том, что, якобы, именно благодаря такому неконтролируемому рынку достигли всех своих благ самые развитые из капиталистических стран. Специалистам же, доказывавшим на примерах и фактах, что для экономики самых развитых и стабильных капстран, напротив, характерны сочетание планирования с рынком, государственного и частного секторов, эту ложь было не перекричать.

 

 Не идеализировала я жизнь и не стремилась к совершенству. Часто рассуждала «от противного»: не настолько я глупа, чтоб не понимать того-то; не настолько ленива, чтоб не сделать этого; не настолько плоха, чтобы поступить так-то; не настолько труслива, чтобы не поступить так-то... Не настолько я не уважала себя, чтоб прощать и, тем более, поддерживать обманщиков.

А мои сверстники, последнее поколение еще советской молодежи, особенно, молодые производственники?..

В то время большинство ленинградцев всех возрастов, из всех социальных слоев, активно следило за событиями в нашей стране.

После смерти Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева (10 ноября 1982 года) почти никто в Ленинграде (и, наверное, во всем Советском Союзе) не хотел, чтобы в нашей стране все оставалось как было. Почти все заговорили, что надо что-то менять. Но что именно и как? Не каждый это четко понимал. Не каждый умел выразить словами лежавшее на душе.

По мере того, как идеи преобразования Советского государства и общества высказывались, печатались, озвучивались, выяснялось, что среди них были прямо противоположные, несовместимые, взаимоисключающие.

К 1991 году назревал крутой поворот — вправо или влево.

 

 Накануне 12 июня 1991 года — дня выборов президента РСФСР, мэров Москвы и Ленинграда,- мои родители решили обсудить в семейном кругу, вместе со мной, за кого завтра голосовать. Это был редкий случай, когда у меня с родителями и у них со мной принципиальных разногласий не возникло.

Из шести кандидатов в Президенты РСФСР «фаворита» Бориса Николаевича Ельцина мы все считали самым недостойным — не столько из-за его бездоказательных рыночных славословий, сколько из-за серии его неадекватных выходок, таких, как пьяная лекция в США.

Голосовать за кого угодно против Ельцина? Владимира Жириновского и Вадима Бакатина тоже выкинули из списка. Остались Николай Иванович Рыжков («Я говорю, он не потянет, слабоват...»), Альберт Михайлович Макашов («Говорят, он что-то антисемитское сказал, а я не слышала...») и Аман Гумирович Тулеев («Вроде, хороший парень, но рановато ему... Я не о возрасте...»).

(На следующее утро урны проглотили тайны наших бюллетеней. За кого из вышеназванных троих проголосовал каждый из нас — какая теперь разница?)

С мэрскими кандидатурами разобрались проще.

«Фаворита» Анатолия Александровича Собчака мой отец (офицер в отставке и член КПСС) считал демагогом: «Он юрист, а в городском хозяйстве — профан!»

Если это еще требовалось доказать, то беспринципность Собчака, вступившего в КПСС на два года (1988-1990) и вышедшего из партии просто так, не сцепившись насмерть за идею с какими-нибудь партократами, была неоспорима.

Конкурент Собчака коммунист Юрий Константинович Севенард, доктор технических наук, с 1980 занимал должность генерального директора производственного объединения «Ленгидроэнергоспецстрой», строившего защитные сооружения Ленинграда от наводнений — короче, дамбу.

Мнения ленинградцев о ней и о главном дамбостроителе разделились. Объект превратился в долгострой из-за перебоев в финансировании (дамбу ввели в эксплуатацию только в 2011 году); экологи и другие -ологи и олухи спорили о ее пользе или вреде.

Хозяйственная предвыборная программа Севенарда, украшенная метафорой: «Ленинград — это брошенный корабль, на который лезут пираты!», убедила нас в том, что на посту градоначальника он стал бы меньшим из зол.

«Пираты» мало того, что грабили и позорили Ленинград, - мечтали его переименовать.

Опрос общественного мнения «возвращать ли Ленинграду историческое название Санкт-Петербург» 12 июня, одновременно с президентскими и мэрскими выборами в нашем городе, был (пиратство тут, пожалуй, даже чересчур возвышенное слово) подлым мошенничеством.

Вопрос, напечатанный в бюллетенях, я тогда, к сожалению, не переписала себе и сейчас дословно процитировать не могу. Он был составлен настолько заковыристо, что на него ошибочно ответило несколько процентов участников голосования,- в основном, противники переименования Ленинграда старшего возраста. Еще примерно столько же пыталось исправить свой первоначальный ответ, что привело к признанию недействительными их бюллетеней. Один такой казус произошел у меня на глазах на избирательном участке в помещении школы № 98.

Этот опрос, по итогам которого 54% граждан проголосовало за Санкт-Петербург, 46% - за Ленинград, подвергла критике «Ленинградская Правда».

Кроме вышесказанного, он не учел мнения части граждан, предлагавших переименовать Ленинград в Петроград.

Не помню, было ли хоть раз опубликовано или озвучено СМИ компромиссное предложение созданного несколькими месяцами раньше общественного Комитета «В защиту Ленинграда» объединить несколько построенных в основном до революции районов в центре города (сейчас это Центральный, Адмиралтейский, Петроградский и Василеостровский районы) в архитектурный комплекс Санкт-Петербург или Старый Петербург. Такой компромисс устроил бы меня, потому что в новых районах с Петром Первым и его эпохой мало что ассоциируется.

Утешением на тот момент служили официальные заверения инициатора опроса Анатолия Собчака о том, что опрос не являлся референдумом и не имел юридической силы, и что он учтет все пожелания граждан.

Ельцин и Собчак победили на выборах с большим отрывом от всех соперников.

 

 Президент США Джордж Буш-старший во время визита в СССР в конце июля — начале августа 1991 в одной из своих речей говорил о Второй Мировой войне, в которой Советский Союз, по его словам, «потерял несколько сот тысяч человек».

То, как он оскорбил вполне гостеприимных хозяев (скорее умышленно, чем по невежеству), уменьшив потери нашей страны в войне в сотню раз, свидетельствовало о недостатке его ума.

Но никто из находившихся рядом советских руководителей не поправил его публично! Молча проглотили камень, пущенный в основу основ нашей истории.

Президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев в ответной речи прогибался все ниже, сетуя, что до перестройки в советской стране все делалось неправильно, но мы исправляемся, учимся уму-разуму у настоящих западных друзей, «альтернативы нет!»

Прежние руководители нашего государства внушали советскому народу, какой он великий и могучий (тоже порой перегибали палку), а идеологи из команды Горбачева за пять лет «новое мышление» перестроили в неоколониальное: мол, мы — банкроты, семьдесят лет вкалывали курам на смех, сами ничего не можем, не умеем и без помощи демократического Запада никогда ничему хорошему не научимся.

Своими настоящими врагами Михаил Сергеевич считал только тех членов КПСС и беспартийных, кто не отрекался от любых доперестроечных коммунистических идей.

К концу перестройки в КПСС левая оппозиция руководству партии сформировала три фракции: Большевистскую платформу КПСС во главе с преподавателем Ленинградского Технологического института Ниной Александровной Андреевой, Движение коммунистической инициативы во главе с парторгом ленинградского НПО «Авангард» Виктором Аркадьевичем Тюлькиным и Марксистскую платформу КПСС во главе с офицером московской милиции Анатолием Викторовичем Крючковым.

Горбачев лез из кожи, чтобы поставить их вне гласности, «заткнуть гласностью глотки» тем левым оппозиционерам, кому удавалось прорваться на трибуну или в СМИ (например, на XXVIII съезде КПСС 2-13 июля 1990 и, особенно, на I Учредительном съезде Компартии РСФСР 19-23 июня и 5-6 сентября 1990, где Нина Андреева предложила исключить Горбачева из КПСС, но Виктор Тюлькин ее не поддержал.

О них Горбачев отзывался зло, резко, грубо, иногда хамски.

Каково было нормальным коммунистам и нормальным советским патриотам терпеть такого «президента без п»?

Умотал бы он скорее в отпуск в Крым, оставив вице-президента СССР Геннадия Ивановича Янаева исполнять обязанности главы государства!

 

Двенадцать человек из высшего эшелона власти во главе с вице-президентом и премьер-министром СССР, создавшие, воспользовавшись отпуском Горбачева, 19 августа 1991 года Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению (ГКЧП), полагали, что поступали по закону. По Конституции СССР ввести в стране чрезвычайное положение имели право президент СССР (в его отсутствие — исполняющий его обязанности вице-президент) или премьер-министр СССР. Перечисленные в Основном законе причины для введения ЧП тоже были налицо.

 Почему же, объявив ЧП, они дружно заболели?

Почему побоялись транслировать в прямом эфире днем 19 августа свою пресс-конференцию, показанную по телевидению несколькими часами спустя?

Почему на пресс-конференции у них дрожали руки (хотя дикция им не изменяла)?

Почему не призвали прямо народ поддержать их?

Почему никого не арестовали, три дня почти бездействовали, дожидаясь, пока их свергнут и арестуют, и, естественно, дождались?

Заболели и дрожали — на нервной почве. Потому что восстали они не столько против Горбачева, сколько против самих себя.

Они не были революционерами. Или многолетняя работа в, скажем так, контрреволюционном Кремле подавила в ком-то из них революционные стремления его юности.

Выступили, не веря в победу, понимая или чувствуя, что было уже слишком поздно, что значительная часть народа их не поддержит, и не приемля кровопролитие и гражданскую войну.

Мне казалось — пожилые «гэкачеписты» выступили лишь чтоб продемонстрировать всему миру, что не были подонками, что предпочтут тюрьму покорному соучастию в уничтожении социализма — общественного строя, декларированного Конституцией СССР — и самого СССР, системы, в которой служили всю свою сознательную жизнь не только ради карьеры.

 

 1 июля 1991 года мне пришлось уволиться из ЛПТО «Печатный Двор», проработав в нем семь лет, из-за состояния здоровья моих пожилых родителей. У отца к тому времени была первая группа инвалидности, у матери — вторая.

Придя домой с трудовой книжкой, возвращенной мне отделом кадров, ощутила себя не домохозяйкой и не домработницей, а люмпеном.

От этого ощущения не избавилась ни на следующий год, устроившись подрабатывать еще при жизни родителей, ни после смерти отца в 1992-м и матери в 1994-м, беря судьбу в свои руки.

Поскольку ни один психолог не встряхнул меня за уши, стала покупать и читать книги по популярной психологии.

Но какие-то пережитки люмпенства есть во мне до сих пор, хотя старательно прячу их в тени.

 

21 августа девушки и парни из печатнодворского наборного цеха звонили мне по телефону, звали на Дворцовую площадь, на митинг против «путчистов». Отказалась составить им компанию под выдуманным предлогом.

А там митинговало как минимум несколько сот тысяч человек. Если не всеобщая, то массовая политическая стачка — первая и до сих пор единственная в Ленинграде (Петербурге) после 1917 года. Рабочие ушли на этот митинг с предприятий в рабочее время, студенты — в учебные часы... Рядом с нормальными людьми самых разных профессий и специальностей в «сплоченных рядах борцов за демократию» стояли проститутки и другие «герои» криминального мира... Мэр Собчак, депутаты Ленсовета, журналисты, артисты выступали перед ними под идентичными флагам армии генерала Власова «триколорами», объявленными государственными флагами России.

Зам директора «Печатного Двора» по кадрам Николай Болодурин , добровольно взявшийся исполнять директивы ГКЧП о повышении трудовой дисциплины и ничего не добившийся в одиночку, на следующий день скончался от инфаркта в своем рабочем кабинете.

 

 В те дни я видела собственными глазами надпись краской на стене: «Хороший коммунист — мертвый!». Но физических расправ над коммунистами за то, что они коммунисты (подлинные или мнимые) в нашем городе не последовало.

Словесная и печатная травля коммунистов, грязь и клевета на них активно лились еще десяток лет, объективный анализ разновидностей этого идейного течения почти не мог пробиться сквозь отвратительные карикатуры и пародии на коммунистов.

Но часть ленинградцев, выступивших против ГКЧП, очень быстро пожалела о своем поступке: цены-то в магазинах произвольно взлетели, продукты, наоборот, исчезали. Мало того, что Павлов сидел в московской тюрьме «Матросская Тишина» вместе с остальными гэкачепистами (за исключением застрелившегося министра внутренних дел Бориса Карловича Пуго),- но и сама должность премьер-министра была упразднена. К кому прикажете апеллировать? К Ельцину и Собчаку?

У них был на сотню бед один ответ: во всем виноваты коммунисты, довели страну до ручки, потерпите немного, выправим положение рыночными инструментами.

Но у кого были друзья или друзья друзей в торговле и в милиции, те жадно ловили ушами «табуированную коммунистическую лексику»: САБОТАЖ, ДИВЕРСИЯ... По чьему-то указанию сверху значительная часть продуктов и ширпотреба припрятывалась и даже уничтожалась, чтобы «показать» народу крах советской плановой экономики, после чего во время нового рыночного витка выбросить сокрытое добро на прилавки по взвинченным ценам.

Кто-то тормозил милицейские рейды и проверки торговых точек и центров. Пытавшихся противостоять этому беззаконию, не знаю, скольких, вышвыривали из МВД и из ФСК (переименованного КГБ).

Не помню случая, чтоб в октябре 1991 кто-то сумел отоварить все талоны за один день.

Обычно я обходила несколько магазинов, прежде чем обнаружить в одном из них нужный мне продукт, за которым стояла очередь из нескольких сот человек, растянувшаяся на несколько сот метров. Вставала в нее в среднем на 2-3 часа.

(Что в центральных районах, что в «спальных» - «Пятнадцать человек на буханку хлеба, ё-хо-хо, и бутылка спирта!»)

По очереди передавались слухи сомнительной достоверности о том, кому хватит продуктов, кому — нет. Иногда они заканчивались перед моим носом. Кроме этого, в очередях говорили обо всем.

О Ленинграде, переименованном-таки в Санкт-Петербург «без суда и следствия» Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 6 сентября 1991 года.

О переименовании «без суда и следствия» площади Революции в Троицкую площадь и Кировского моста в Троицкий мост 4 октября 1991 года.

О нескольких улицах, которым «без суда и следствия» советские названия поменяли на дореволюционные.

Об антиконституционном признании независимости Эстонии, Латвии и Литвы на заседании Госсовета СССР под председательством Горбачева 6 сентября 1991 года и о шокирующей дискриминации русскоязычного населения в новоиспеченных прибалтийских государствах, на которую Горбачев и иже с ним плевали.

По мнению радикальных коммунистов, все 15 республик необходимо было удержать в Советском Союзе во что бы то ни стало. Ленинское право народов на самоопределение для них устарело.

Но Горбачев наплевал и на центристов, вроде Николая Рыжкова, понимавших проблему как раз примерно по-ленински: «Кого не удержать — пусть отделяются. Только без спешки. Вначале все обсудим и подпишем документы о поэтапном финансово-экономическом взаиморассчете, о гарантиях РАВНОПРАВИЯ русских и других народов нового государства...»

На ряд солидных предприятий, благодаря их администрации или профсоюзам, привозилось всё, что их работникам предназначалось по карточкам, и даже больше. Отнюдь не на все.

В кооперативных и коммерческих магазинах «карточные» продукты иногда продавались по более высоким ценам, покупатели их расхватывали с такой же скоростью, как и в государственных. В столь же длиннохвостых очередях интеллигенты уточняли, что «коммерческий магазин — масло масляное»; у производственников на языке были сокращения штатов, начавшиеся до августа 1991, превращение государственных предприятий в акционерные общества, чему был дан старт тоже до «августовского путча».

На горизонте маячили призраки безработицы и голодной смерти.

 

Я вступила в Комитет «В защиту Ленинграда», собиравшийся по четвергам в Музее обороны и блокады Ленинграда в Соляном переулке, 9.

Узнала о нем не в очередях и не из единственной оппозиционной программы на Ленинградском телевидении «600 секунд», а от одного из старых знакомых.

Мне больше нравилось называть его «Комитет ЗАЩИТЫ Ленинграда». Казалось, настало время защищать город не только от переименования, но и от полчищ внутренней и внешней реакции, как в Гражданскую и в Великую Отечественную.

Как?

Приближалось 7 ноября 1991 года — 74-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.

Проводившиеся в этот день в первые годы советской истории искренние рабоче-крестьянские демонстрации правившая КПСС сделала официальными.

Обязательными они были вовсе не для всех.

Городское партийное руководство заблаговременно расписывало сценарий мероприятия, лозунги, решало, какие заводы и фабрики, учреждения, учебные заведения примут в нем участие, кто сколько участников выдвинет (как минимум) — коллективы выходили не в полном составе. Новые планы, почти скопированные с прошлогодних, согласовывались с «верхами» и спускались вниз, парторгам и комсоргам включенных в них предприятий и организаций.

По закону, участие гражданина в демонстрации было сугубо добровольным. Можно было уклониться по уважительной причине, типа, тёща заболела, справок не требовали. Любой мог взять с собой на демонстрацию сколько угодно родственников, знакомых, друзей, их не проверяли. А ежели человек, которого никто не приглашал не демонстрацию, приходил один, сам по себе (в 1980-е на такую редкую сознательность уже смотрели как на чудачество), - его проблемой было лишь к какой колонне пристроиться.

Говорили, когда в цехе или другом подразделении добровольцев не хватало, парторги и комсорги прибегали к рычагам воздействия: мол, не пойдешь на демонстрацию — изобретем на тебя компромат, или наоборот, пойдешь — поощрим. Наверняка, подобные советские перегибы имели место, но я ни разу не видела этого своими глазами.

Когда училась в школе, мой отец ходил на ноябрьские и первомайские демонстрации. Просилась пойти с ним — ни в какую: «Устанешь! Успеешь еще, подрастешь — находишься!» Позже его освободили от участия в демонстрациях по инвалидности.

Перед 7 ноября 1983 в полиграфическом ПТУ № 4 я спросила зама директора по воспитательной работе, идет ли наше училище на демонстрацию. Она у кого-то уточнила и ответила на следующий день: «Нет, не идем». Зато меня пригласила на праздничное шествие знакомая студентка Педагогического института.

Мои нетипичные для советской молодежи 1980-х инициативы объяснялись не усиленным поклонением советским канонам (которые я в основном уважала сдержанно и молча), а желанием, врожденной потребностью попробовать на ощупь и на зуб окружавший меня мир, систему; самопальными экспериментами доказать, что в ней было можно, что — нельзя, как можно, как — нельзя. Результаты иногда не совпадали с официальными утверждениями...

Через год меня «записала в добровольцы» комсорг наборного цеха «Печатного Двора». 7 ноября 1984 шла в колонне рабочих с Петроградской стороны на Дворцовую площадь и скучала. Демонстранты держались скованно, не хватало живого общения на интересовавшие меня темы.

И подумала: «Вот во что превратила партия у власти то, за что до революции рабочих расстреливали, бросали в тюрьмы и ссылали. А за рубежом, в некоторых странах Азии и Латинской Америки, до сих пор компартии — вне закона, рабочие демонстрации — вне закона, по телевизору показывают, в газетах пишут,...»

(Как политинформатору участка, мне было известно, что в большинстве африканских государств партий, называвшихся коммунистическими, почему-то не было, за исключением ЮАР и нескольких стран Северной Африки, где коммунистам тоже ох как доставалось!)

Позже объяснила человеку, которому доверяла:

- ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ КОГДА-НИБУДЬ ПОЙДУ НА ДЕМОНСТРАЦИЮ, ТО ТОЛЬКО КОГДА ЕЕ ЗАПРЕТЯТ И НА КРЫШАХ ВЫСТАВЯТ ПУЛЕМЕТЫ!

 

 Вечером 6 ноября 1991 года позвонила по телефону одному из активистов Комитета «В защиту Ленинграда». Он подтвердил уже известную мне информацию:

- Завтра в пол-одиннадцатого встречаемся на Марсовом поле и идем к крейсеру «Аврора». Там в 12:00 начнется митинг.

Несанкционированный. Собчак не разрешил его проводить, хотя организаторы подали заявку вовремя и по всем правилам.

 

 Мое настроение было бы почти спокойным: ни радости (как-никак, предсказала судьбу), ни настоящего страха,- если б не скандал с родителями.

Они никогда меня не понимали.

Их представления о роли и месте женщины (будущей и реальной) были ультраконсервативными.

Я старалась, как возраст позволил, как можно меньше бывать дома, чтоб не слышать постоянно: «Не девичье это дело! Не женское это дело!» Услышав же, отвечала: «Вы не имеете права запрещать мне то, что не запрещено советскими законами!»

Мой образ жизни в самых общих чертах приходилось доводить до их сведения. Звонили ж мне домой знакомые разных степеней с работы и из двух-трех молодежных групп по интересам. Родители должны были чуть-чуть представлять, из какой это оперы. А то б у них фантазия разбушевалась. Вообразили б, что у меня именно те дела, которые не стала б делать ни за деньги, ни под дулом автомата. Подробности моей личной жизни и отношений в кругах, где я вращалась, конечно, держала в тайне.

И завтрашний митинг был «не женским делом». Как в классической советской песне: «Без тебя большевики обойдутся!» «Ерундой страдаешь вместо того, чтоб искать себе мужа через службы знакомств и брачные объявления!».

С наслаждением словесно пилили и долбили меня, чтоб разбить сон — надеясь на то, что наутро, не выспавшаяся, поленюсь пойти на митинг.

 

 Но в ту ночь мне приснился кто-то, говоривший:

- В НАЧАЛЕ ВРЕМЕН У КОММУНИСТА БЫЛИ ДВЕ ПРИВИЛЕГИИ: ПЕРВЫМ БРОСИТЬСЯ В АТАКУ И ПЕРВЫМ ПОГИБНУТЬ В БОЮ!

 

 Утро четверга 7 ноября 1991 года выдалось пасмурное. После ночных заморозков температура воздуха приближалась к нулевой. Дул порывистый, колючий ветер.

Позавтракав, выпив чашку крепкого чая, надела брюки, свитер, шубу, вязаную шапку, сапоги и — хлопнула дверью.

Из полутора тысяч трудовых с моей сберкнижки, обесценивавшихся с каждым днем, 6 ноября кое-что сняла — на такси и на всякий случай.

Зачем такси?

После августа 1991 без шуток вероятность баррикады поперек проезжей части не исключалась. А опаздывать было нельзя.

На стоянке такси меня «подобрал» не таксист, а частник — с виду безобидный толстячок лет пятидесяти с обручальным кольцом на прижатом к рулю пальце.

По дороге на Марсово поле расспрашивал, что сегодня в городе намечается. Ответила. Чем черт не шутит?..

Ехали по тихим улицам. Попадались на глаза лишь автобусы-троллейбусы-трамваи, немногочисленные автомобилисты и прохожие.

- Я коммунистом был и остался! - Вдруг заявил водитель.- А Вы?

- А я беспартийная. Комсомольская организация на моей работе перестала существовать в 1990 году. Комсомольский билет есть — Комсомола нет.

Он «сменил пластинку»: «Муж у Вас есть? А любовник есть? А телефон?»

У места назначения запросил с меня 13 рэ и предложил договориться о встрече.

Безусловно, хотел встретиться не для того, чтоб через меня выйти на левую оппозицию, а для интимного времяпрепровождения с заинтересовавшей его дамочкой.

Расплатилась, произнесла семь каких-то цифр, не совпадавших, разумеется, с моим телефонным номером, - счастливо дозвониться!

И - на Марсово поле.

 

 Издали увидела у Вечного огня фигуры мужчин и женщин с гвоздиками в руках. Люди продолжали подходить.

Среди нескольких десятков собравшихся я узнала руководителей и активистов Комитета «В защиту Ленинграда» Роберта Матвеевича Питкинена, Петра Тихоновича Александрова, Святослава Николаевича Лобанова, Аэлиту Витальевну Григорьеву, Алексея Викторовича Протасова, Юрия Федоровича Ефимова, Нину Михайловну Князеву, Наталью Александровну Гущину, Галину Петровну Удалову, Владимира Витальевича Сахарникова, Галину Захаровну Гусеву, Надежду Ивановну Киселеву, Татьяну Николаевну Орлову, Илью Михайловича Черткова, Евгения Сергеевича Красницкого, Михаила Сергеевича Миронова, Валерия Васильевича Семенова, Сергея Михайловича Ильина.

Не последнюю роль в Комитете и — забегая вперед — в молодежном коммунистическом движении 1990-х играл длинноволосый парень в черном костюме и черной шляпе, которого большинство знало не по имени и фамилии, а под кличкой Филби.

 

(Из вышеперечисленных в 1992-1994 скоропостижно скончались старые коммунисты Киселева, Лобанов и далеко не старый Сахарников. Позже умерли от рака Григорьева и Питкинен. Инвалид Великой Отечественной войны Ефимов ушел из жизни в «нулевые».

О некоторых знаю — живы; судьба еще нескольких мне не известна.)

Взаимные поздравления, красные флаги, гвоздики... Петр Александров объявляет в мегафон: вчера поздно вечером Собчак все-же разрешил митинг у «Авроры», но разрешение на планировавшуюся после него демонстрацию от «Авроры» до Дворцовой площади, о которой тоже было заявлено заблаговременно, так и не дал, потому что одновременно с митингом у «Авроры» на Дворцовой начинался праздник, в котором участвовал сам мэр со своим окружением.

Не помню точно, как назывался тот праздник и чему был посвящен, но кажется — «возвращению городу исторического названия».

После двух-трех кратких речей и возложения цветов к могилам героев революции и Гражданской войны, мы все двинулись через Кировский мост на Петроградскую сторону. Передавалась из уст в уста сплетня об обстоятельствах, при которых митинг был разрешен: мол, вчера вечером с Собчаком встретились лидер Движения коммунистической инициативы Виктор Аркадьевич Тюлькин, лидер Объединенного Фронта Трудящихся (ОФТ) Михаил Васильевич Попов, секретарь Ленинградского Обкома КПСС Юрий Павлович Белов и вместе пили, уговаривая мэра санкционировать проведение митинга и демонстрации. Нины Андреевой там не было, она это сборище осудила.

Какова доля правды в этой легенде? Если максимальная,- то в каких тонах, словах и выражениях велись переговоры? Кто кому диктовал какие условия? Не зная этого, не берусь ни осуждать, ни оправдывать тот шаг руководителей ленинградской левой оппозиции.

Когда вышли на Петроградскую набережную, вспомнился детский стишок:

 

 «А на площадь повернули,

а на площади стоит

не компания, не рота,

не толпа, не батальон,

и не сорок, и не сотня,

а почти что миллион!..»

 

Нет, до миллиона на самом деле было далеко.

Но что столько людей соберется на рискованный митинг, НИКТО не ждал!

Сколько же?

Цифра 10000, появившаяся в тот день в СМИ, была занижена до неприличия.

Ни на одной фотографии в газетах пространство, занятое митинговавшими, не было сфотографировано полностью. В печать попадали лишь снимки части митинга, куска толпы.

В репортажах, показанных по телевизору вечером 7 ноября,- тоже.

Через несколько дней я разговаривала с находившимся на том митинге 35-летним мужчиной, производственником, партийным работником младшего звена.

Он рассказал, что его со товарищи периодически посылали на лекции в райком партии, и он прослушал лекцию, как определять количество людей, участвующих в различных уличных мероприятиях. Лектор зачитал цифры — сколько, приблизительно, людей вмещают популярные улицы, площади, мосты и некоторые другие объекты Ленинграда.

По расчетам моего собеседника, на митинге у «Авроры» присутствовало около 50000 человек. Думаю, он был близок к истине.

Поздравив с праздником дежурного офицера и матросов «Авроры», подарив им цветы, мы присоединились к ожидавшим начала митинга.

Из многих плакатов над толпой запомнились: «Сперва — перестройка, затем — перестрелка, теперь — перекличка!», «Компартию запретили Гитлер, Муссолини, Пиночет и Ельцин!» и в стихах:

 

 «Что в войну не сделал враг,

бургом град именовавший,

сделал ренегат Собчак,

к трону города пробравшись,

для чего в КПСС

ровно на два года влез!»

 

 Мелькали иностранные корреспонденты — понятия не имею, откуда и из каких СМИ. Их интересовало, главным образом, отношение пришедших на митинг к запрету КПСС и переименованию Ленинграда.

И на начавшемся митинге ораторы, главным образом, протестовали против двух соответствующих указов. Касались и событий недавнего прошлого, кратко описанных выше.

Имя и фамилию ведущего, открывшего митинг под гром аплодисментов словами: «Товарищи! 50 лет назад, 7 ноября 1941 года, враг стоял у стен Кремля! Сегодня враг в Кремле!», - к сожалению, не запомнила.

Слово было предоставлено: преподавателю истории Ленинградского Педагогического института Евгению Александровичу Козлову (Марксистская платформа КПСС); Виктору Аркадьевичу Тюлькину, Юрию Павловичу Белову, Сергею Михайловичу Ильину (Комитет «В защиту Ленинграда»), жителю блокадного Ленинграда поэту Анатолию Владимировичу Молчанову.

Выступило еще несколько человек, которых потом на коммунистических мероприятиях 1990-х я не встречала.

 

 В миг, когда митинг был завершен, внезапно раздался сильный мужской голос:

- На Дворцовую площадь! Товарищи, идем на Дворцовую площадь!

(Возможно, это кричал Виктор Тюлькин).

Несколько голосов его поддержало.

Участники митинга, стоявшие ближе к Кировскому мосту, довольно расторопно и без лишнего шума стали строиться в шеренги.

Одна... Вторая... Пятая... Десятая...

Пошли!

Стихийная, несанкционированная, запрещенная демонстрация началась!

Будь что будет... История нас оправдает.

Митинг перерастал в демонстрацию по желанию абсолютного большинства присутствовавших на нем.

Кое-кто не пошел на нее не потому, что струсил, а потому, что не предполагал, что она состоится, и запланировал после митинга дела, которые теперь не мог отменить.

Кировский мост был уже в красных флагах, когда окружавшие меня люди разворачивались, образуя шеренги по шесть человек.

По пути от «Авроры» до моста нас раздражала не двигавшаяся рядом милицейская машина с мигалкой, а только несколько кликуш, бегавших вдоль колонны, повторяя:

- Это провокация! Вы понимаете, что это провокация!

Одной такой я ответила:

- Чего ты хочешь от меня? Чтоб я попыталась остановить демонстрацию, или чтоб я ее покинула? Остановить ее НИКТО не может, а покинуть...- показала фигу.

Где-то сзади запели:

 

 «И встал трубач в дыму и пламени,

к губам трубу свою прижал -

и за трубой весь полк израненный

запел «Интернационал».

И полк пошел за трубачом -

за настоящим трубачом!»

 

 А если марш был не таким уж стихийным? «Трубачи» - партийные работники среднего и младшего звена — его заранее готовили и обсуждали? Шедшие за ними шеренги состояли из посвященных в план активистов трех левых фракций КПСС и других не многочисленных, но более-менее организованных левых групп?

Но большинство пришедших на митинг людей поддержало их внезапно, некоторые даже не знали и не поняли, что демонстрация не санкционирована.

На мосту колонна остановилась. По шеренгам пронеслось: «К краю, к краю!»

Навстречу двигался траурный военный кортеж.

«Офицера хоронят»,- катилось по рядам.

Мужчины-демонстранты снимали шапки.

Вслед за военными пропустили несколько автобусов с иногородними туристами. Те, прильнув к окнам, махали нам руками. В одном автобусе стали скандировать: «Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!»

Демонстранты принялись скандировать: «Ле-нин-град! Ле-нин-град!»

Двинулись дальше.

Дворцовая набережная перекрыта.

Голова колонны через Марсово поле вышла на Садовую улицу и скрылась из виду.

Ее хвост в этот момент находился у площади Революции.

Ни фотографий, ни телерепортажей, которые запечатлели бы ее во всю длину, СМИ тоже не показали.

Но не верю, что правда о той первой, одной из самых многолюдных, самой честной и чистой из всех коммунистических демонстраций после августа 1991 в нашем городе, не хранится в архивах «органов».

Товарищи в погонах и в штатском!

Может, за давностью лет обнародуете?!

Чтоб новые поколения, не равнодушные к истории родной страны и родного города, убедились воочию: костяк митинга и демонстрации составляли не дряхлые старики (как врали СМИ), а люди средних лет (молодых, к сожалению, было маловато); что национализмом и националистами там не пахло...

Стоп! Слово «националисты» в 1991 году отсутствовало в лексике всего спектра политических сил Ленинграда! Их ВСЕ называли «патриотами», на худой конец - «национал-патриотами»!

Когда середина колонны, где находилось ядро Комитета «В защиту Ленинграда», добралась до Марсова поля, Александров закричал в мегафон: «Товарищи, расходитесь!».

Питкинен и Лобанов решительно возглавили шеренги «комитетчиков», следовавших с демонстрацией на Садовую.

Милиция вяло попыталась нас остановить («Товарищи, вы нарушаете закон»),- но под нашим напором («Закон нарушил Собчак, запретив демонстрацию!») отступила, не применив силу.

Мы вынужденно нарушали только правила дорожного движения, за что впоследствии организаторы демонстрации были оштрафованы.

На перекрестке Садовой и Невского Александров кричал в мегафон: «Поворачиваем налево!»,- но я не видела, чтобы кто-нибудь не повернул направо, к Дворцовой площади.

На праздник к Собчаку.

Как там нас встретят?

Рядом со мной шагала женщина трудоспособного возраста, рассказавшая, что у нее хроническое заболевание и вторая группа инвалидности. Несла красный флаг.

Заварись что на площади, подумалось мне, знаменосцы могут оказаться мишенями.

- Вы не устали? Дайте, пожалуйста, мне флаг понести!

Спокойно забрала из ее рук древко, без восторга и без испуга.

 

Тысячеголосый крик: «Ле-нин-град! Ле-нин-град!» бился о стены и потолок Арки Главного штаба.

В скоплении народа на Дворцовой площади мэра за головами и спинами не разглядела. Краем глаза заметила танцоров у Александровской колонны и двух-трех иностранных журналистов, работавших на митинге у крейсера «Аврора».

Какой-то бугай кинулся с кулаками на коммунистов — милиция его тут же оттащила.

Другой заорал: «Тоталитаристы! Сталинисты!» - и получил в ответ: «Скоро к нам придешь, как без штанов останешься!»

Нагрянув из-под Арки Главного штаба, демонстрация без остановки прошла сквозь праздник на Дворцовой, не переставая скандировать «Ле-нин-град!», и по улице Халтурина (переименованной в Миллионную) — к Марсову полю, где и окончила славный поход.

 

 Так ленинградская левая оппозиция отвоевала себе на десять лет право на демонстрации «по своему хотению». Впредь ее колонны почти всегда собирались и строились у БКЗ «Октябрьский» и шли по Невскому проспекту на Дворцовую - там устраивались митинги.

Только при Путине «это безобразие прекратили» под предлогом помех и неудобств, вносимых подобными акциями в повседневную жизнь главной магистрали и главной площади культурной столицы России. Теперь оппозиционные демонстрации в нашем городе ходят по другим маршрутам.

В 1994, комментируя отставку начальника ГУВД генерал-майора Аркадия Григорьевича Крамарева, занимавшего этот пост с 1991 года, и его сторонники, и его противники констатировали факт: «Благодаря этому человеку в нашем городе не пролилось ни капли крови ни в августе 1991, ни в октябре 1993». Добавим: НИ 7 НОЯБРЯ 1991 ГОДА.

Что же до Собчака... и его сердца, о котором город судачил в 90-е после публикации скандальной книги, то в тот ноябрьский день, когда дежурившие на Дворцовой площади блюстители порядка докладывали ему о приближении краснознаменной колонны, оно стучало: «Идут-идут-идут! Идут-идут-идут!»

Наверное, он не хотел, чтоб в «его» Петербурге произошел аналог «кровавого воскресенья».

Он был из тех, кто на рубеже 80-90-х годов ХХ века считал, пренебрегая законами истории, что все, что ему не нравилось в Советском Союзе, можно вычеркнуть из жизни указами раз и навсегда.

Почувствовал ли он в тот день, что ошибался; что коммунистические и советские традиции в своих лучших и худших ипостасях будут проступать и проявляться во всех сферах жизни новой России, местами сплавляясь в синтез настоящего и прошлого, нового и старого?..

 

 На Марсовом поле распространители оппозиционной печати, переводя дух после марша, предлагали расходившимся людям газеты: республиканскую «Советскую Россию», учрежденную Компартией РСФСР «Народную Правду», малотиражные «Единство» Нины Андреевой, «Андроповскую Правду» Большевистской платформы КПСС, «Молнию» Виктора Анпилова, «Аргументы и Контраргументы», «Совесть»...

 

Я возвращалась домой на общественном транспорте с «приятными» мыслями о предстоявшем нагоняе от родителей.

 

Юлия Железняк

Sape